Главная Об издательстве Прайс-лист Магазин Архив Портфель Контакты


Все разделы


А. Толубеев. В поисках Стржельчика
цитата дня

Гнездо стрижа

Натэла Лордкипанидзе

Андрей Толубеев. В поисках Стржельчика.
Роман-интервью о жизни и смерти артиста.
Издательства: "Нестор-история", Санкт-Петербург,
СТД РФ ("Артист. Режиссер. Театр") Москва. 2008.
435 стр.
Редактор С.В. Дружинина.
Художник Э.Д. Кузнецов

Андрей Толубеев написал книгу, чтобы "закрепить в про­странстве и времени память о Владиславе Стржельчике". С тем, что хотел, он справился со строгой тщательностью. По себе зная, что большая часть жизни тех. кто напрямую связан с театром, проходит в его стенах, он также знал, что сужде­ния и разговоры об обитателях этих стен возникают неизбеж­но. Веря своему пониманию и чувству, автор, тем не менее, проверял и проверял их, чтобы как можно ближе подойти к правде. Гримерные и прочие помещения Санкт-Петербург­ского Большого драматического театра превращались в сво­его рода "исповедальни", число желающих посетить их не убывало. Владислава Игнатьевича Стржельчика любили. В своей привязанности к нему Толубеев был не одинок.
До выхода книги Андрей Юрьевич не дожил. Ушёл из жизни 5 апреля 2008 года, но, кажется, только вчера мы слышали его рассказы о Петербурге ("Петербург. Время и место" - Телеканал "Культура"), и величавый облик города, его дворцы и неспешная река, его памятники, площади и каналы вставали перед нашими глазами и были сродни по­вествователю. Мы слушали не затверженный урок, расцве­ченный актёрскими интонациями, но вместе с рассказчиком удивлялись и увлекались тем, что он как бы заново открывал. Личный взгляд, особенно ценный, был присущ и публичным высказываниям Толубеева и его с глазу на глаз беседам. Со­рока двум беседам.
За годы пребывания в БДТ Стржельчик сыграл на его сцене семьдесят семь ролей. Семьдесят семь раз. как Протей, менял личину, но в каждой роли позволял угадывать или почувствовать себя. Не ломал роль (так бы Товстоногов это ему и позволил!), встраивал её в общий замысел, но до­бавлял ей звук собственного голоса. Иногда он звучал гром­че. иногда тише, но слышался всегда.
О прямых параллелях говорить вроде бы неудобно, в смысле примитивно, но не стоит и высокомерно от них от­казываться и не хочется отказываться - зрителям во всяком случае. Все, разумеется, знают, что злой может сыграть до­брого, трус - храброго, но в десятый, двадцатый, в какой-ни­будь еще раз зал почувствует, что что-то между персонажем и исполнителем обидно не сходится.
Толубеев не случайно вспоминает монолог из "Макбета", в котором упоминается и легкая птица – стриж. Все. кто есть в книге, охотно повторили бы слова Банко: где есть место стрижу, там здоровый дух. "Наш Стриж угнездился в краю БДТ".
Чтобы добыть квартиру, место в больнице, ускользающую по злой воле работу, надо было ходить и ходить по кабинетам и даже разыгрывать рискованные сценки. Уламывать чинов­ников было противно и не просто, а к Стрижу обращаться просто. О просьбах он не забывал и открыто радовался, если удавалось помочь. Удавалось. В городе его очень знали.
Красавец и щеголь, он был окружен восхищенным вни­манием женщин, но его "пылкий влюбленный" хоть и был пылким, но цинизма в нём не было ни на грош. Скорее было нечто неожиданное - робость? неуверенность? - до края он никогда не доходил, и публика эту "краску" с удовольстви­ем принимала. (К тому же было известно, а для кого личная жизнь знаменитого артиста тайна, что родному домашнему убежищу яркий Стриж был неизменно верен).
Промотавшийся князь Пантиашвили больше думал о день­гах. чем о невесте, но тогда сватовство в "Хануме" сорва­лось, партию проигрывал легко. Так же легко, как присваи­вал его Городулин мысли и слова Глумова, чтобы блеснуть в собрании. Точной и легкой (слово "легкой" само просится в строку) была и его насмешливая интонация. Насмешка зри­телей особенно радовала.
А кто сказал, что доброта не бывает целительной и мудрой, как у старого Соломона из "Цены" Артура Миллера? Боль­шинство в театре признает эту роль Стржельчика лучшей. "Он Соломона играл, не играя, хотя и руки у него тряслись, и "что" говорил иногда с еврейским акцентом, но это не было представлением характера, а было исключительно по сути-(Олег Басилашвили). По человеческой сути тоже - уверен и уверяет Андрей Толубеев.
Расспрашивая других, автор книги не сбивается на разго­вор о себе. Беседуя, старается не задавать прямых вопросов о человеке, который интересует его больше всего, но воз­вращает то одного, то другого к счастливым воспоминаниям детства или к событиям, больше всего по жизни запомнив­шимся. У тех, кто старше, это дни войны и блокады Рассказ Николая Николаевича Трофимова о смерти его двухмесячно­го сына (у жены от голода пропало молоко) вряд ли забудет­ся. "И детей больше не было? - Не было".
Есть несколько мучительных для Толубеева страниц (и мука чувствуется), где он вспоминает об Игоре Олеговиче Горбачеве. Оказывается, выбор профессии дался Андрею Толубееву непросто. Один народный артист - Юрий Толубеев - спорит на страницах книги с другим народным артистом - Игорем Горбачевым, а предмет спора - будущее Андрея. Спорят горячо, оба вспыльчивые, оба за крепким словом в карман не лезут, но побеждают не практические доводы отца (сын к тому времени уже окончил Военно-медицинскую академию), а проницательность будущего Учителя. Послед­няя встреча с Горбачевым: "Подошел к нему и не знаю, что делать... Он распластался, как кит. выброшенный на сушу. Большой и обессиленный… Видно понимая безысходность своего положения, медленно протянул руку. Я нагнулся и, с трудом сохраняя равновесие, прикоснулся к ней губами".
Почему эпизод и другие записи, сходные с ним по чувству и сделанные в тот же день вошли в книгу? О Стржельчике в них ни слова. Встреча с Горбачевым датирована 2002-м го­дом, тогда как остальные - 1996-м? Вопрос встает загадкой, ответ на нее появляется по прочтении всего текста.
Василий Макарович Шукшин в разговоре о "Калине крас­ной" сказал: "Смерть всегда заставляет остановиться". Не знаю, стал бы Андрей Толубеев писать книгу -В поисках Стржельчика", если бы не внезапная смерть последнего. Смерть всегда внезапна, даже если болезнь её готовит. Стал бы ходить с магнитофоном по театру, расспрашивать, рас­шифровывать длиннющие записи, комментировать их. Не знаю и не берусь предполагать, но знаю теперь другое. От страницы к странице перед читателями возникает еще один главный герой, тот самый Андрюша. о будущем которого смешно и яростно спорили два народных артиста. Андрей тоже стал артистом и тоже народным. Актеры по природе приметливы. Смотрят на людей, видят их, любопытствуют, строят предположения. "Валентина Павловна Ковель покину­ла нас 15 ноября 1997года. Вадим Александрович Медведев ушел еще раньше - в марте 1988-го. Они были такие разные, что трудно было понять, какие силы судьбы свели их... Они были друг для друга и солнцем, и тенью У них был и свой семейный театр - театр неоконченной любви".
Опять таки не знаю, был ли Толубеев открыт чувствам (на сцене был), или они прихлынули к нему, когда смерть заста­вила остановиться. Тем из сорока двух, кто "исповедовался", но книги не дождался, посвящены тексты "От автора" и они удивительны.
О ком бы он ни вел речь, все для него в одном ряду, о каж­дом он горюет (привычных в таких случаях фраз избегает), каждого ему в повседневной жизни и деле вдруг остро не хватает "Каждый вечер, когда выходишь на зрителя, она приносила нам безделицы, которым на подмостках нет цены. которые делают из наших персонажей живых людей... Она жила нашей жизнью и в нашей жизни. Мы в её жизни - никогда... Ощущение этого оставляет горький осадок в моей душе".
Она - Елизавета Дмитриева, реквизитор. Завлит Дина Шварц умела подносить правду-матку мягко, осторож­но... Деликатность действовала успокаивающе и оставляла надежду на дальнейшее существование в творчестве, а не в простое".
Горькую фразу Анатолия Эфроса об актерах, которые хоть и дети, но сукины дети, Толубеев не принимает Окружающих видит иными. "Сотри случайные черты, и ты увидишь".
Мало того, что Всеволод Кузнецов талантливый актер, но он еще…  "был нужен великому режиссеру. Второго тако­го у него не было". И такого, как Владимир Куварин, завпоста и лучшего макетчика города, тоже было поискать. "Сцену на Фонтанке 65 знал лучше всех артистов, всех вместе взятых". И еще  он был самым читающим мужчиной в театре. Таких лю­дей в нашем стане, увы. все меньше и меньше".
"Когда он ушёл, его роли пришлось делить на нескольких исполнителей. Не оказалось ни одного артиста, который бы осилил сразу все. Юрино место по сей день не занято ни на сцене, ни в нашей с Богачевым гримёрке... Демич. Демич, Де­мич!" Хочется "...дотронуться, поговорить, договориться. И вместе выйти на сцену.
В этих страницах - От автора - тоже нет имени Стржель­чика. и появились они опять таки не в 1996, а после 1990 года, но, пожалуй, нет необходимости объяснять, почему они появились. И почему появился Игорь Горбачев. Жизнь свела и Горбачева и Демича с Андреем Толубеевым. а чувства со­единили. Какие-то минуты они были необходимы автору, и мы должны о них прочитать.
Остановимся - иначе придется цитировать едва ли не по­ловину текста, но несколько строк все же приведем Блиста­тельного Стржельчика и скромного Ивана Пальму (Стриж звал его Ваней и Ванечкой) - обьединяло отношение к делу, которому они оба служили самоотверженно.. Они оба всег­да были готовы к работе, к выходу на сцену днём и ночью".
Теперь и вправду остановимся. На страницах встает еще один главный герой - Театр. Опять таки не ждите привычных слов – "театр для меня всё", "без театра жить не могу" - либо их нет, либо никто на них утомительно не настаивает, но что без сцены счастья действительно нет - мысль эта растворе­на в тексте, в его атмосфере, в его подробностях.  Бытовых. драматических, неожиданных, всяких.
В идеальном порядке на гримировальном столике Стржель­чика, в  том, что он и другие всегда в нужном месте и в нужное время. И свет, музыка и остальные цеха в полном и необид­ном подчинении сцене, и вряд ли кого-нибудь в БДТ удивит от­важное признание Людмилы Макаровой, что она была счаст­лива, что роль Елены в "Мещанах" сыграла она. а не другая исполнительница.
В фотографиях. Сыгранные Стржельчиком роли представ­лены умно и отчетливо. Романтический красавец Рюи Блаз и неотразимый пошляк из "Дачников", самоуверенный глупец Городулин, отважный Перси из "Короля Генриха IV". смущённый пылкий влюблённый и мудрый и грустный Соломон, и от­чаявшийся Артист в "На дне" - последней работе Георгия Товстоногова. Все здесь, все перед глазами, все подтверж­дают сказанное о Владиславе Игнатьевиче Стржельчике.
Жизнь актера в Театре открыта, а самого Театра таин­ственна. Художник книги Эраст Кузнецов предлагает в неё вглядеться и не бояться пофантазировать, вглядеться в пустую, со стремянкой, сцену - ярусы еле освещены, в одино­кие вешалки - на одной пальто, мягкая шляпа и трость, на другой кафтан с позументами и белое жабо - чьи они? И чьи гримуборные в этом длинном коридоре, и куда открываются стеклянные двери и ведут лестницы? Вверх? Кажется, вверх. В этом тоже предназначение Театра. Его жизнь, и может быть, наша.

Сцена, №3(59) 2009

назадвернуться

Главная Об издательстве Прайс-лист Магазин Архив Портфель Контакты

логотип